Алиса в закулисье

Алиса Лисс

Фото автора

Лично я в театр хожу всегда с ощущением праздника. Начинается он уже где-то на этапе бронирования билетов, продолжается во время выбора наряда, усиливается в момент, когда предъявляешь билет капельдинеру и окунаешься в атмосферу прекрасного убранства, красивых людей и разговоров о высоком. А ещё вот это замечательное «послевкусие», когда идёшь домой по вечерним улицам одухотворённая и мечтательная. В общем, удовольствие! Поэтому ничего другого я не ожидала, когда шла в Иркутский ТЮЗ на премьеру спектакля «Последние». Но в этот раз ощущение праздника дополнилось радостным волнением. Ведь смотреть спектакль мне предстояло… из-за кулис.

— Отойдите, пожалуйста! — с этой фразы, сказанной требовательным голосом, началось моё знакомство с закулисьем ТЮЗа. Я отскочила с дороги коренастого мужчины, который прошёл в сторону сцены с вёдрами полными водой. Как оказалось, вода задействована в спектакле: актёры пользуются душем (вода заливается в специальный резервуар, не видимый зрителю) и ванной.

Несколько ведёр воды требуется для спектакля «Последние»

— Там у нас женские гримёрки, там — мужские, — машет в противоположные стороны Любовь Васильева, специалист по связям с общественностью и на сегодня мой проводник в мир кулис. — Если хотите посмотреть, надо пройти по коридору.

Я вздрогнула и отчаянно завертела головой. Знаете, что такое театр со служебного входа? Коридоры, коридоры, коридоры! Они здесь разные: широкие, узкие, извилистые, гулкие, светлые, затемнённые, длинные и короткие, с перепадами и хитрыми поворотами. Иногда в коридорах, стремительно выворачивая из закутков и теряясь в их недрах, попадаются люди. Идеальное место для какого-нибудь спортивного ориентирования, даже чемпионы вряд ли с первого раза найдут дорогу от пункта охраны до сцены.

— Давайте я Вас провожу, — улыбается Любовь Ивановна. — И верну назад.

В гримуборных (именно так правильно называются комнаты, где гримируются артисты) атмосфера разнообразна: где-то смех, шутки, разговоры о чем-то очень бытовом (да, актёры тоже люди), где-то спокойная подготовка возле зеркала, где-то суета и решение внезапно возникших проблем. Все гримёрки связаны с пультом помощника режиссёра, так актёрам нет нужды с каждым вопросом или просьбой бегать к сцене. По этой же связи помощник режиссёра вызывает актёров во время спектакля. Поэтому артисты не толпятся табором за кулисами, ожидая выхода на сцену.

Осмотрев гримёрные, мы вернулись за кулисы. Движение здесь очень напоминало броуновское: все куда-то шли, что-то несли, о чем-то переговаривались. Любовь Ивановна, оставив меня на попечение помощника режиссёра Веры Семёновны Скитикиной и пожелав интересного просмотра, растворилась в полутёмном — правильно! — коридоре.

В одной из сцен пьесы герои выезжают на сцену на роликовых коньках

— Отойдите, пожалуйста, — просит на этот раз мягкий женский голос. Да что ж такое! Хоть я и начеку, снова приходится отпрыгивать с чьей-то дороги.

— Осторожно! Ставочка пошла! — слышно со сцены. Помощник режиссёра, маленькая хрупкая женщина со спокойным голосом и стальными, как мне кажется, нервами уверенно руководит работой по подготовке к спектаклю.

— Можно мне на сцену? — спрашиваю её.

— Сцену только помыли… — с сомнением смотрит на мою обувь Вера Семёновна.

— А я разуюсь.

— Тогда пойдёмте!

На сцене кипит жизнь, только совсем не драматическая, — техническая.

Над созданием и «обслуживанием» спектакля трудятся десятки людей: режиссёр, актёры, заведующий постановочной частью, заведующий литературной частью, звукооператор и звукорежиссёр, осветители и художник по свету, машинисты сцены, монтировщики, художники-модельеры, костюмеры, гримеры, бутафоры и реквизиторы, художники, кассиры, гардеробщики и капельдинеры. В разных театрах этот список может дополняться и другими профессиями, например, дирижёром и балетмейстером.

Реквизит для спектакля

— Ставки висят неровно, — спокойно констатирует Вера Семёновна и устремляет взгляд куда-то вверх, в бесконечное сплетение проводов и железных конструкций с софитами. — Можно что-то с этим сделать? Справа внизу щель. Очень заметно.

Двое мужчин вверху на балконе, щелкая приборами, пытаются выровнять ставку — большой щит, который загораживает часть сцены, монтировщик Владимир Баршуев повисает на нём всем весом. Общими усилиями ставка выравнивается и получает одобрение помощника режиссера.

Движение за кулисами тем временем приобретает упорядоченность: реквизит почти весь на месте, актёры готовы, последние приготовления и…

— Вы к папе? — обращается ко мне молодой человек с большим капюшоном на голове и пугающей бледностью в лице. — Пожалуйста, садитесь! Я позову его.

Пока я от неожиданности зависаю на несколько секунд, актёр Павел Матушевич — в этом спектакле — Пётр, младший сын Ивана Коломийцева — исчезает в кулисах.

Младший сын Пётр Коломийцев (Павел Матушевич) и дядя Яков Коломийцев (Вячеслав Степанов)

— Если Вы не в состоянии заниматься воспитанием своих детей, значит я, по старшинству, должен делать это! — громко и злобно заявляет высокий молодой человек в длинном чёрном плаще — старший сын Коломийцевых — Александр (Александр Стерелюгин).

— Вера Семёновна, я сцену сдал и ушёл на войну! — говорит на ходу Владимир.

Да уж, кому праздник, а кому и обычная работа с трёхчасовым перерывом и возможностью поиграть в компьютерную игру. После спектакля монтировщики вновь примутся за работу: декорации нужно будет разобрать и подготовить сцену к утреннему детскому спектаклю.

— Сцену сдали, занавес закрывается. Аккуратно! — руководит в микрофон Вера Семёновна.

— Эта табуретка должна здесь стоять?

— Олечка Юрьевна, Инга ждёт чулочки!

— Первый звонок! До начала спектакля пятнадцать минут.

Я наблюдаю, как реквизитор заваривает чай, макая в кружке четыре чайных пакетика.

— Такой густой! — не выдерживаю.

— Это вино, — улыбается реквизитор. — Каркадэ всегда покрепче завариваем, потом разбавляем в графине, получается вино.

— Пять минут до начала. Тишина за кулисами. Зритель в зале.

Спектакль начинает с выхода няни Коломийцевых (Людмилы Когай). Видимость в маске почти нулевая — глаза заклеены двойным слоем марли

За кулисами гаснет свет (теперь всё здесь будет происходить в темноте) и воцаряется тишина, в которой одновременно чувствуются и напряженность, как в соревнованиях перед стартом, и спокойствие — каждый знает здесь своё дело.

Движение не прекращается, но становится спокойным и тихим: ходьба — бесшумная, переговоры — шёпотом. Вера Семёновна занимает своё место, которое она не покидает весь спектакль. Пульт с переговорными устройствами, стул и небольшой столик находятся почти возле самой сцены и надёжно прикрыты кулисами. На столике горит маленькая лампа: свет от неё никак не мешает освещению сцены, но позволяет помощнику режиссёра следить за сценарием. В современных театрах нет должности суфлёра — человека, который подсказывает актёрам текст. Если актёры вдруг забудут слова, подсказать им может только помощник режиссёра. Но такое, по признанию тюзовцев, случается крайне редко.

— Занавес открывается! — говорит в микрофон Вера Семёновна.

Началось! Актёры в эффектной группировке — на сцене, из специальных приборов вырываются клубы синего дыма, а из динамиков оглушает зрителя “Deutschland Rammstein. А теперь самое, пожалуй, интересное. Спектакль поставлен по пьесе Максима Горького «Последние». Но в постановке нет и намёка на время, в котором живут действующие лица пьесы. Ни тебе платьев в пол и военной формы образца того времени, ни высоких причёсок и гвардейских усов, ни восклицаний «Ах, папенька, зачем Вы такой строгий!». Сами понимаете, где Горький и где Rammstein. Иван Коломийцев, отец семейства, высокий брутальный зататуированный мужчина (татуировки не настоящие, конечно! актёру ещё как надо жить в повседневной реальности), одет в «косуху» и выходит на сцену с мотоциклетным шлемом под мышкой. Его сыновья — Александр и Пётр одеты в тяжёлые ботинки и вполне современную одежду. Старшая дочь Надежда (Виктория Косарева) — высокая обольстительная красавица в облегающем платье с разрезом и красной помадой на губах, младшая Вера (Анна Конончук) — девочка-подросток в кедах и с пышными «хвостами» на голове. На протяжении всего спектакля звучит современная музыка, а в разговорах проскальзывает слово «смартфон». И пусть пьеса написана более ста лет назад, проблемы остаются актуальными: споры отцов и детей, любовь и ненависть, деньги и способы их получения, нравственность и мораль нового поколения. А современный антураж, по задумке режиссёра спектакля Дмитрия Акимова, лишь помогает нынешнему зрителю осмыслить эти проблемы в том времени, в котором он живёт.

Актриса Марина Егорова, в спектакле Софья Коломийцева, повторяет роль в антракте

Актёры перемещались по сцене и я вместе с ними в глубине кулис: смотреть спектакль таким образом — дело хлопотное. Под конец я освоилась в коридорах и уже без труда перемещалась на разные стороны закулисья. Очень необычно, скажу я вам, наблюдать за игрой актёров с близкого расстояния! Вот развернулся ко мне персонаж пьесы из старшего поколения Яков Коломийцев (Вячеслав Степанов), на лице — приглушённое страдание от диалога с матерью семейства Коломийцевых Софьей (Марина Егорова), в глазах — глубокая скорбь и боль. Шаг, другой, третий — актёр уже в кулисах, а «страдание» всё не проходит. И только пройдя ещё полметра, дядюшка меняется в лице: в глазах светится доброта, на губах — лёгкая улыбка. Дух захватывает от этого актёрского мастерства!

— Как здорово получается! — полушёпотом говорю реквизитору, наблюдая, как на сцене няня (Людмила Когай) в светлых длинных одеждах вяжет красное полотно. — А если бы она не умела вязать?

— Научилась бы! Куда бы она делась! — шепчет реквизитор. — Вон ребята некоторые не умели кататься на роликах, научились.

— Отойдите, пожалуйста! — раздаётся сзади шёпот. Ах да, как же я забыла! Прыгать было некуда и я вжалась в стену. Причина оказалась даже весомее мужчины с вёдрами: на сцену катили стол с икрой, графином и бокалами.

Икра и «вино» — реквизит спектакля

В антракте Вера Семёновна собирает всех актёров за кулисами, чтобы проговорить очередность выхода на поклон.

— Что случилось? Зал пустой? — шутит Александр. — Все ушли?

«Вот нервная работёнка, — думаю. — В жизни живи, на сцене играй, ещё и за зрителем приглядывай».

Актёры быстро проговаривают поклон и расходятся, перешучиваясь и возвращаясь к бытовым разговорам. Спектакль подходит к концу, никаких внештатных ситуаций не случилось, финиш близко и напряжение потихоньку спадает. Впереди зрительские аплодисменты и потрясающее чувство расслабления после хорошо сделанной работы.

Уже поздним вечером, подгоняемая ноябрьским морозцем, я спешила домой после спектакля. «Налью себе сейчас горячего чаю, — думала я. — А что в театре, интересно, сейчас делают? Актёры наверняка только-только грим снимают, монтировщики декорации разбирают, звукорежиссёр выключает приборы, костюмер приводит в порядок костюмы… И так почти каждый день!». Одухотворения и мечтательности не было и в помине: мозг пытался осмыслить всё то, что увидел и услышал. Перед глазами стоял тёмный коридор и постоянное тихое движение, в ушах звучало: «Занавес открываем!».

Чай пить сразу не стала, подождала с часик. Из солидарности. Я же была за сценой, я там работала. Значит, я теперь тоже работник сцены. И тоже имею отношение к созданию прекрасного, удивительного действа под названием спектакль.